Газета «Саров» Здесь могла быть
ваша реклама!
Здесь могла быть
ваша реклама!

Газета «Саров» - Жизнь как она есть - Девяносто лет и полгода!

Девяносто лет и полгода!

«Смысл жизни – в самой жизни. Значит, чем этой жизни больше...» Покажите мне героя – и я покажу трагедию. Покажите мне женщину – и я предскажу ее историю, сплошь пронизанную неизбывной смесью тоски и надежды... Иногда начинает казаться, что человеческая история – каждый раз одна и та же. Она повторяется из раза в раз, и это становится уже банально. Отсюда недалеко до того момента, когда чья-то чужая жизнь начнет для тебя обесцениваться и вовсе терять смысл. Вот тогда-то и нужно, пока не поздно, вспомнить, что «чья-то чужая» – для кого-то она своя. И научиться любить ее, такую банальную, – для этого «кого-то» это единственный способ прожить достойно. Да и для тебя самого тоже... И надо воспринимать как великую ценность, что кто-то впустил тебя в свою жизнь и позволил взглянуть на нее хоть одним глазком...
Картинка
...То, что мы знали о героине предстоящего интервью, впечатляло. Даме, на минуточку, 90 лет и полгода, и «засветилась» она перед журналистами «Сарова» тем, что участвовала в нашем весеннем конкурсе частушек! К Нине Владимировне Афанасьевой мы отправились целой делегацией вместе в нашим редакционным «мэтром» господином Алексеевым в качестве фотографа. И стоило этой крошечной женщине открыть дверь, с «мэтром» произошла удивительная метаморфоза. Он стал похож на шкодливого двоечника-выпускника, радостно нарисовавшегося на пороге своей школьной учительницы. – Ой, здрасьте, а вы меня помните?! Я работал у вас на третьем заводе. Вы меня так гоняли! Вас полгорода знает, помнят, как вы в страхе держали целый завод! Видимо, это был какой-то секретный пароль, мгновенно открывший нам доступ к сердцу хозяйки. Растерявшись сначала от нашествия незнакомцев, Нина Владимировна, едва услышав про «держать в страхе», сразу стала само радушие и обаяние. – Да-да, я старшей табельщицей двадцать восемь лет оттрубила. Держала дисциплину всего завода! Мы выдернули хозяйку от плиты, она засуетилась, усаживаясь для фотографирования, но ни один снимок так и не смог передать невероятной живости ее лица. Живости и света... – Уж уходить надо, а я все живу! – забавно приговаривала она, не замолкая ни на минуту. Средь бела дня ей нежданно-негаданно привалила пара свежих слушателей! – Топчусь, как дура старая! Все уйдут на работу – я одна. Вот, мыкаюсь – на один балкон, на второй… Легкость в ней – необычайная! Но стоило начать спрашивать о ее происхождении… – Ой, родители… – настроение ее падает мгновенно, она прижимает пальцы к глазам, едва сдерживая слезы... – Я родилась в деревне Путиловке, в Самарской области. Отец ушел в армию – меня заделал. Вернулся – мне уже был шестой год. Оставили председателем колхоза. Он был у меня – на заводе таких нет мужчин! Высокий, симпатичный, грамотный, здоровый. И ушел из жизни – в тридцать лет. В лесу что-то сделалось с машиной с какой-то, и приехали за ним. Он поехал и под какую-то сеялку залез и спиной поднял. И все. И хрупнуло. И через неделю ушел из жизни... Мне уже было двенадцать лет, а сестре семь. И мать осталась вдовой в двадцать восемь лет с двоими. Родственники потом меня забрали в Самару. Я училась в ФЗО на контролера-приемщика. Как вот дочь в КИПе работала, так и я. – КИП – контрольно-измерительные приборы, в общем, метрологический отдел. Там были собраны все бездельники заводские, блатное место, – ухмыляется Алексеев. – А как расшифровывается ФЗО? – Я не могу… – беззаботно отвечает Нина Владимировна, в смысле: не знаю! – Меня зять спрашивает, а я говорю: Володь, я не могу! Тогда ничего не понимали. Чего понимали?! ФЗО – и все! Контролером измерительных приборов я работала, проверяла детали. Началась война. Нас собрали восемнадцати-двадцатилетних и учили стрелять из берданки и из пистолета. Выучили – хотели отправить на фронт. Маленков, царствие ему небесное, прислал указ: оставить на заводе вахтерами. И меня перевели на завод имени Сталина вахтером. Охраняла самолеты. Всю войну холодная, голодная, 600 граммов черного хлеба... Как самолеты охраняли – так первые дни плакали все… Закончилась война, меня перевели работать в режимный цех. Приехал двоюродный брат с армии с другом. Этот друг женился на моей сестре. Он и сейчас живет. Жену похоронил, живет один. Ему в следующем году, в феврале, девяносто лет будет. Фронтовик, начальник. Медалей сколь! И у меня медалей восемь. Вот война будет, если доживу – еще девятую дадут. Ой, война… – спохватывается она. – Победа!
Картинка
Мужу сестры надоело слесарничать, и он завербовался в Москва-Центр-300. А попал в Саров. И стал хлопотать нас с матерью сюда. Выхлопотал, мы приехали в 51 году. И послали меня работать на каланчу телефонисткой. Потом перевели на ТЭЦ. А сестра работала в городе у начальника Ефремова Ивана Ивановича, он был в кадрах. В городе мало народу было. И они меня перевели на третий завод в кадры. Панченко начальник был. Я работала до шестьдесят лет и ушла на пенсию. Я же замуж не выходила, а дочь нажила. Захотелось мне дитя. Года... Познакомилась с однем и от него родила. Я хоть и жила у него со свекровью восемь месяцев, но ушла от нех. Поругалась со свекровью, царствие ей небесное. И его нету, царствие небесное им.... – Не страшно было одной с ребенком оставаться? – А сестра помогала, а мать! Дочь до сих пор папой зовет сестрина мужа. Я же с ними жила. Так хотела дочь – и вот дочь, и две внучки, хорошие все, правнучка в третьем классе… Нет, не боялась. И дочь с семьей живет хорошо, и у меня все есть. Сделали ремонт. Я не дала у себя делать, когда уйду, тогда будете делать! Это куда все вышавыривать?! – кивает она на свой «скарб». В ней столько веселья, она так беззаботно шутит, что только на женское кокетство и лукавство остается списывать ее причитания: ой, зажилась... – Живу хорошо, умирать не надо. Но надоело! Не знай: то здесь болит, то не слышу, то голова, то нога болит. Меня шесть раз резали, шесть операциев, – понижает она голос, открывая «великую тайну». Шесть, всего-то?! – А от сердца выпила одну таблетку за всю жизнь. Я не знала, где сердце, до семьдесят три года! Заболело чегой-то здесь, в груди, я говорю: чего это у меня болит, вроде не ушибала. Дочь мне ничего не сказала, а принесла таблетку. Она знала, где сердце... Я выпила и вроде к вечеру полегчало. От давления пью таблетку каждый день. И больше ничего не пью. Врача вызвали, я говорю: как у меня сердце-то? А она говорит: «Про сердце не спрашивайте, у вас его нет! – Как нет?! – А вы болели чем-нибудь? – Вот, чегой-то болело. – И больше не будет! Будете жить до ста лет!» Посмеялась надо мной... – Вы говорите, со свекровью разругались. А у вас характер-то, наверное, железный. Это ведь вы сами такая неуживчивая! – подначиваю я эту милейшую женщину с наилегчайшим характером. – Мне все говорили: грубая! – радостно соглашается она. – А я и на работе была грубая. Я даже с Панченкой ругалась. Я за сутки делала сведения по заводу, и был у меня чемодан, секретные документы сдавала в архив. Отправляли их в Москву. Я даже не могла сказать никому, сколько народу на заводе, сколько в цехах. Секретно все. А потом стали отправлять в город. Я четыре директора проработала! Столько наших ушло… Я, когда бываю на кладбище, захожу к ним, разговариваю с ними. Вот так моя и жизнь прошла… Проходит еще. Неужели я буду долго жить? – о чем бы она ни говорила, все равно сбивается на эту мысль. Такие тяжелые мысли – как болото: под тонкой пленочкой грусти подстерегает омут тоски... – Вы, наверное, когда работать перестали, перестали быть и такой жесткой? – А с кем грубить-то?! – мгновенно переключается наша героиня – и снова принимается шутить. – Чего-нибудь внучке скажу, а она мне: баба, да ну тебя, знаю я без тебя! – А частушки? – вспоминаю я. – Вы их сами сочиняете? – Когда Терешкова полетела, я на второй день сложила песню: Терешкова на Луне чистила картошку, а Гагарин прилетел – заиграл гармошку. Барыня, барыня, я люблю Гагарина, а еще другого – Германа Титова! – А еще давайте! – У меня миленка два, два и полагается. Один в армию идет, а другой останется! У меня миленков пять, начинай перебирать: на «к», на «ш», на «л», на «я», пятого не знаю я! У подружки два Ванюшки, у меня – ни одного, поклонюсь подружке в ноги: дай Ванюшку одного!.. Ой, сколько я их знала. Я же с детства ходила в хор, играла на гитаре, на балалайке, пела… Милый мой, побойся Бога, полюби меня навек. Я хорошая девчонка и открытый человек! ...Она «разминается» этими нейтральными частушками – а потом выдает такую, что я просто выпадаю в осадок. Старушка, божий одуванчик! Скабрезнее «настоящего мужского разговора» может быть только разговор двух женщин! – Мне сколько вон открыток наприсылали, даже Путин прислал! – показывает она корзину, действительно доверху набитую открытками. – С днем рождения, с Победой. Не, пока не забывали. Но сейчас завод разогнали на пенсии – и все, меня даже на завод не приглашали. Сами пришли, салфетки, извините, ссанные принесли, две тыщи денег – и цветочек. И все. На шестьдесят, семьдесят, восемьдесят лет – с завода приходили, поздравляли. Цветов сколько, денег, открытков! Постельное белье приносили. А сейчас, девяносто лет, – салфеточки… Эх, жизнь прошла моя. Сколько я еще буду жить? Но врач говорит: не волнуйтесь, сердце хорошее, живете хорошо, дочь хорошая – будешь до сто лет жить! ...Можно пройти путь длиной в сто лет – и ни разу не встретить на этом пути настоящего счастья. Такого, чтобы душа развернулась, а потом свернулась... – А с мужиками-то что, совсем плохо было? – О чем еще говорить двум женщинам?.. – Я сюда приехала – были освобожденные, и только. Не за кого было выходить замуж. Ни-ког-да! Никого. Телефонисткой работала, а раньше телефонов не было в городе, только у начальников и в отделах. Я даже была знакома с солдатом из воинской части 2374. Валентин. Хороший, хотел остаться. На два года моложе меня. А познакомились по телефону. Он как-то звонил, искал начальника. Потом еще раз звонит: мне голос ваш понравился, вы замужем? Давай встретимся. Я говорю: да стоит ли? Приехал, познакомились, дружили. А как дружили? Он там, его не отпускают. А потом демобилизовался, хотел остаться, а я говорю: нет, поезжай домой. Он писем писал долго, потом окончилось все… Не за кого было выходить. А мне уже сорок лет доходит. Говорю: да что это? На ТЭЦ познакомилась с одним электриком, он из армии пришел. Но я не собиралась жить. Мне только ребенок был нужен – и все. Я жила по Гагарина с соседями, и он ходил. А потом, когда уж положение стало, он говорит: давай соседку сюда, а ты туда, к нам. Я послушала, переехала. Там пожила, и у меня пропали сто рублей денег из шифоньера. Со свекровью поругалась и ушла. Опять к сестре. А он мать похоронил и уехал за зону. Там и умер. Мать здесь похоронил, а сам там лежит. А я вот все хожу, брожу… ...Самое невыносимое в этой жизни – когда она вдруг замедляет свой бег. И вместо новых событий остаются только старые воспоминания. И мысли, которые тяжелее любой ноши. Чем больше задумываешься, пытаясь отыскать смысл жизни, тем меньше его остается. Но когда уже четвертое поколение женщин, генетически выглядящих невероятно молодо, все как на подбор, теребит тебя, заставляет спешить и суетиться, мрачные мысли о неизбежном конце жизни отодвигаются вместе с этим концом! Вот в этом и есть счастье. А смысл жизни – в самой жизни. Значит, чем этой жизни больше...
Фото Андрея Алексеева
Анна Рысь

Опубликовано 15 декабря 2010г., 03:10. Просмотров: 2967.

Комментарии:


Николай Анохин Николай Анохин
16 декабря 2010г., 22:25
Цитировать это сообщение
Жить мы надеемся все лет по сто,
Но где взять для этого силы?
Ответ очевиден и очень простой:
Жить надо ровно, вполсилы...
:-\

Чтобы использовать комментарии, необходимо зарегистрироваться и/или авторизоваться ВКонтакте.

© 2007-2020 - Газета «Саров». 16+. Главный редактор - М.Ю. Ковалева.
Перепечатка возможна только с разрешения редакции. Ссылка на gazeta-sarov.ru обязательна.
Дизайн - Анна Харитонова. Разработка и поддержка - Олег Клочков.
ТИЦ Яндекс.Метрика